Ср, 22.11.2017, 15:43:00
Приветствую Вас Гость
Последние сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS
Страница 1 из 3123»
Форум » Досуг » Стихи » Борис Ручьёв
Борис Ручьёв
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:14:15 | Сообщение № 1
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Ответить



ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:16:01 | Сообщение № 2
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Артель-бригада

Сборник «Вторая родина»


Вот она, бригада, как и следует,
но, взглянув в историю, назад,
дайте час — спокойно побеседуем,
многое придется рассказать...

Первое такое —
волжская деревня,
посейчас которая
в памяти жива.
Уходили парни
по привычке древней
в город златогорый
деньги наживать.
Года два бродяжили
по стране широкой,
проезжали сотни
станций и мостов,
по большим постройкам
крыли, самотеком
с севера на запад,
с юга на восток.
Так без перебоев,
зноем ли, метелью,
вызнав все четыре
дальних стороны,
проходили крепкой
да сквозной артелью
двадцать безыменных
плотников страны.
Мы певали песни
старые-престарые,
нам казалось — в мире
лучше песен нет.
Было нас до точности
девятнадцать парней,
самому безусому
восемнадцать лет.
И дымил двадцатый
важно сединою,
и смотрел со строгостью
на нас, молодых.
Он ходил в артели
нашим старшиною —
за размер и качество
белой бороды.
Так без перебоев,
зноем ли, метелью,
вызнав все четыре
дальних стороны,
проходили крепкой
да сквозной артелью
двадцать безыменных
плотников страны.
Мы вздыбили Волхов
цементом плотины,
корпуса поставили
в солнечной Керчи,
мы тесали шпалы
на Турксибе синем,
ремесло простецкое
тонко изучив.
И закон артельный
ставил, как условие:
если деньги скупо
сыплются в карман —
сматывай котомки
на постройки новые,
сам себе хозяин,
голова и пан.
Тут бы нашей сказке
и конец. Да только —
дождевою осенью,
ветровой порой
нашу молодую
звонкую артёлку
привели дороги
на Магнитострой.

Еще у предгорий не взорваны спины
и ветер киргизскою домрой поет,
и город лежит еще в тихой долине
разметкой масштаба великих работ.
Кудлатые вьюги упрямо встречая
и каждый свой день проверяя рублем
мы городу здесь положили начало,
тоскуя о собственном доме своем.

Отзвенели бури
снеговым разгулом,
звонкими ручьями
канули в Урал,
мы весну беспутную
встретили прогулом,
вспомянув деревню
с самого утра.
Вырядившись в белый
холст косовороток
(как, бывало, в праздник —
в дорогом краю),
мы с горы Магнитной,
с птичьего полета,
до тоски глядели
в сторону свою.

...Самый старый, хмурый, бородатый
старшина артели, коновод,
всем нам, девятнадцати ребятам,
так и молвил, выйдя наперед:
— Старость лихоманкой сводит плечи.
Сорок зим отробив на веку,
манит сердце к волжскому заречью,
к милым далям, к своему дымку.
Ухожу я. Ни хором, ни злата
не добыв на свете топором.
Так что будьте счастливы, ребята,
поминайте старого добром...

Как и он безвестный,
мы бы, может, тоже
сорвались до родины
песней с губ,
будь бы не крепче,
втрое не моложе.
Все-таки остались...
За лишний рубль.

В мае солнечном вышли снова
всей артелью без старика.
Дали нам старшину другого,
дали нового вожака.
Парень дельный, крепак, что надо
(КИМ отметинкой на груди),
он сказал нам, что мы — бригада,
и всегда шагал впереди.
— Разве дело, — в упор сказал он, —
если вы, лишь себя спросив,
век шатаетесь по вокзалам,
а республика просит сил?
Если вы, отойдя от пашен,
безрассудный ведете ход,
а Россия — до щепки ваша —
ждет хозяйских от вас забот?

Это есть начало
самого главного,
о котором надо
песни слагать...
Будто вся артёлка,
вдруг родившись наново,
стала вроде б старше,
думами строга.
Дня нам не хватало
на запал рабочий,
и тогда, усталость
заглуша в плечах,
мы вели атаки
штурмовою ночью,
приучившись сердцем
за слово отвечать.
Мы забыли родины
тихие селенья,
старые привычки
вывели в расход.
...Так ввели в историю
крепкий напряженьем
века двадцатого
тридцать первый год.
Растила плотину
опалубка наша,
домна вырастала
на наших лесах...
Всех нас, беспокойных,
парней настоящих,
знают в час рождения
завода корпуса.
Оттого, что зноем
и зимой-метелицей,
дорожа казенным
хлебом и рублем,
провели раздумьем,
прочуяли сердцем,
за какую доблесть
бьемся и живем.

В тридцать первом, научившись с толком
силы, дружбу, честь оберегать,
умерла последняя артёлка,
чтоб родиться лучшей из бригад.
А бригада — слово не водица,
главное, железное, одно,
это — боевая единица,
наступленья верное звено.
Не запнемся и не подкачаем,
слово это в сердце закрепя,
все мы за бригаду отвечаем,
каждый — отвечает за себя.
На стальной земле Магнитостроя,
по делам, рекордам — навсегда,
каждый парень славится героем,
о котором слышат города.
Честь бригады сердцем и руками,
словно знамя, заслужив не зря,
пронесем, как проносили знамя
первые бригады Октября.

1932
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:16:51 | Сообщение № 3
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Атака

Сборник «Вторая родина»


Мы ехали шагом,
мы мчались в боях
и яблочко-песню
держали в зубах.
М. Светлов

Об этом запеве,
пропетом без нас,
мое поколенье
мечтает подчас.
В глазах у парнишки
огонь не горит,
парнишка тоскует
и так говорит:
— Прямые атаки,
прямые бои...
Отдать бы не жалко
все силы свои.
Греметь бы в эпоху
таких вот боев
и вынести доблесть,
как знамя свое.
Никто не виновен,
что я опоздал
пройти революции
огненный вал.
А нынче разменяны
песня и бой
на мелочи быта,
на щебень работ.
Открыто врага
не видать пред собой
и славе — не время,
и песням — отбой...
Парнишка умолк,
не смутив тишину.
До смены осталось
пятнадцать минут.
Никто из бригады
не стал отвечать
на это страданье,
на эту печаль.
И мы по гудку,
девятнадцать ребят,
к участку постройки
уводим себя.
Дорогою песня
звенит вдоль бараков,
какую отцы наши
пели в атаках.
А парень, тоскуя
о славе побед,
молчит и шагает
бригаде вослед.

День бетонили до пота,
на затылок сдвинув шапки,
а когда пришла с гудками
предвечерняя пора,
говорил перед уходом
на смолкающей площадке
по-особому тревожно
озабоченный прораб:

— Товарищи, речь моя будет проста,
но смысл ее вовсе не весел:
участок бетона от сроков отстал
на целых семьсот замесов.
Идут арматурщики впереди,
выходит, задержка за нами.
И если до завтра мы фронт не дадим —
получим рогожное знамя.

Значит, сквозь ночь,
и декабрь, и буран
атаки упрямой
настала пора.

.........

Тогда мы вернулись,
себе не переча,
по фронту работ
становясь в этот вечер.
И день проводили
безудержно шалым,
грохочущим ревом
бетономешалок.

Метель пошла от полночи,
колючая да острая,
дробясь в стекло прожектора
хрустальной белизной.
И стерлинги водили мы
под греющую росторопь
и с лиц сдирали до крови
сжигающий озноб.
Парнишка стерлинг бросил свой,
парнишка вышел недругом,
усталый и озлобленный,
угрюмо крикнул нам:
— Работаем мы день и ночь
под вьюгами да ветрами,
без радости, без гордости,
без отдыха и сна.
Желаю вам, ударникам,
добыть деньгу хорошую,
а я живую молодость
на мелочь не продам!..
И он ушел не мешкая
назад, никем не прошенный,
по выбитым метелицей
вечёрошним следам.
И только вдогонку,
сквозь сизый строй метели,
товарищ бросил с ходу
десяток горьких слов:
— Ступай себе да хвастайся
во сне да на постели,
бредовая романтика
немыслимых боев!..
Секунды плыли бережно
в тугом моторном рокоте,
а мы, разгон удвоив,
и в тридцать восемь рук
вводили тверже стерлинги
в настроенность высокую,
в работу, в постройку
на бешеном ветру.
Сползала ртуть по Цельсию
за сорок линий холода,
бетон ложился в стерлинги
спрессован, как свинец,
но мы бетон оттаяли
жарою паропровода,
себя — разбегом стерлингов,
биением сердец.
Гремели шахты взрывами,
шли вспышки буровые,
и поезда разбрасывались
дымом вороным.
На дальних пограничьях
дневали постовые,
храня разбег строительных
атак моей страны.
Страна дышала грохотом
за снежною громадой
и от вождя до сторожа
всю ночь ждала рассвет,
уверена, что стройку
не бросили бригады,
узнает о которых
назавтра из газет.

.........

Рассвет явился нарочным,
ускоренным отменно,
сухой, как полагается
при кованой зиме.
Мы стерлинги передали
восьмичасовой смене,
и ковш приподнял с грохотом
семьсот второй замес.

День мы спали замертво недаром,
а под вечер, чуть набрались сил,
к нам пришел русоволосый парень,
шапку снял и так заговорил:
— Слушай-ка, ударная бригада,
про работу гордую твою
скоро здесь заслуженной наградой
работяги песни запоют.
Я такой же юностью отмечен,
жить хочу по правилу бойцов,
чтоб нести мне званье человечье,
расшибая ветер о лицо.
А мои собратья по артели
глушат удаль словом «чепуха!»
и пока тоскуют в час метели
о покое деревенских хат.
О дворе да тесаном заборе
греют в сердце мысли и слова,
ладят песни про златые горы.
Мне на эти песни наплевать.
Все слова продуманы до крохи,
силы в цель до капельки сгустив,
я хочу хоть краешек эпохи
на плечах по-вашему нести.
Если ж просто говорить, как надо,
напрямик, так ты прими меня,
самая ударная бригада,
не гони от своего огня...

Товарищу бригада
сказала: — Хорошо!
Товарищ на смену
двадцатому пришел.
И снова, будто в звездные
военные года,
мы бой вели атаками
гражданского труда.

1931
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:17:18 | Сообщение № 4
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Баллада об экскаваторе Марион

1

Из Нового света (где дружбою класса
рабочие ценят Союза заморье),
по вызову строчек большого заказа
пришел экскаватор на Магнитогорье.
Еще на строительстве — только лопаты,
за день вынимали по пять кубометров,
и люди любили прохладу закатов,
и люди грозили сыпучему ветру.
Разобран до мелких частей — по суставам,
лежал на одном из построечных складов,
пока не приехал работать заставить
монтер зауряднейший — Северных Штатов.
Привез он настойчивость, жившую ярко
в свинцовых глазах, по-серьезному узких,
высокую мудрость с заморскою маркой
и недоверие к технике русской.
Джонсон механически строг, аккуратен:
за горсточку золота и червонцев
собрал и заставил рычать экскаватор
и землю подтягивать выжимом к солнцу.

2

Ковш громче вздымался все тверже, все выше,
траншея земли раскрывалась виднее,
но на состязание к мистеру вышел
магнитогорский механик Ржанеев.
Волнуясь, поднял в разговоре ресницы,
вопрос он поставил попросту, круто:
— Товарищ! А если поторопиться,
то сколько ковшей Вы дадите в минуту?
Американец спокойно и гордо
в оценке Ржанеева мудростью вырос,
через минуту доволен рекордом,
сказал с белозубой улыбкой: — Четыре!
А русский, сменивший мистера, скромно
нахмурившись, молча отметил в сознанье:
два полных ковша получила платформа —
в тугую минуту соревнованья!

3

Теперь экскаваторы четко и мерно
гремят по участкам развернутым строем,
и все это было правдивым и верным
в начале истории Магнитостроя.
Я вижу теперь: ежедневно и рано
идет торопливо на свой экскаватор
безусый татарин Ахун Галимжанов, —
мой друг по деревне, земляк угловатый.
Пришел на строительство в двадцать девятом
и год землекопом по рытвинам лазил,
потом в феврале в ВКП кандидатом
на курсы ушел экскаваторной базы.
В тридцатом же, в день, сентябрем золоченный,
Ахуну с десятком таких же безусых
вручили стрелу, рычаги «Мариона»,
составы платформ, поджидающих груза.
Работа не знает границы закатов,
ведь ночью электро, ведь ночью прохлада,
и комсомольский гремел экскаватор,
гремел без простоев сплошные декады.

4

Однажды заметил я в записи новой
на красной доске, проходя у конторы,
мой друг Галимжанов Ахун премирован
за лучшую грузку, за первую скорость.
Его, у машины стоявшего чутко,
увидел и, голос до хрипа утроив,
я крикнул в окно экскаваторной будки:
— Скажи мне, как стал ты сегодня героем?
Но он промолчал и серьезен упорно,
будто не слышал простого вопроса.
Ответом — в минуту на спину платформы
пять взмахов ковша с землей перебросил.
В бараке нам всем, загоревшим задором,
он твердо заметил во время беседы:
— Попробуем больше, и знаю — ускорим!
И в этом — я слышал начало победы.

1931
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:17:43 | Сообщение № 5
admin
Репутация: 729
Награды: 116
В час вечерний, неурочный...

Сборник «Красное солнышко»


В час вечерний, неурочный,
отдохнув минутный срок,
то на запад еду срочно,
то обратно на восток.
Продолжая нерушимо
вечный грузоперевоз,
день и ночь идут машины
в лютый северный мороз.
Числясь чем-то вроде груза
в документах путевых,
я сажусь в открытый кузов,
возле спутников своих.

Испытав за путь-дорогу
силу разных скоростей,
мы в дороге понемногу
промерзаем до костей.
Мы конца пути не знаем,
свесив головы на грудь,
встречный ветер проклинаем,
вдаль боимся заглянуть.
При случайной неудаче,
голодая, не куря,
мы, как дети, чуть не плачем,
говорим, что едем зря.
В думках грустных и напрасных,
от мороза одурев,
мы полжизни дать согласны
за минутный обогрев...

Вот и снова — в поздний вечер,
за бортом не видя свет,
тормошит меня за плечи
замерзающий сосед:
— Слушай, малый, для артели,
сделай милость, погляди,
не видать ли, в самом деле,
огонечка впереди...
Многих зорче и моложе,
поднимаясь в свой черед,
я, терпя озноб на коже,
пять минут гляжу вперед.
Губы стужа мне сковала,
у ресниц края во льду,
но с вершины перевала
вся дорога на виду,
все подъемы, все прижимы
возле скальных берегов —
нелюдимы, недвижимы,
без желанных огоньков...
Не желая верить взгляду,
непривычному ко тьме,
я обратно в кузов сяду
с горькой правдой на уме.
И спокойно лгу соседям,
чтобы каждый слышать мог:
— Скоро мы, друзья, приедем,
есть далекий огонек!..
Сразу стужа станет легче,
сиверок дохнет теплом,
мы слегка расправим плечи,
малость спины разогнем.
Кто-то крякнет ради смеха,
кто-то петь начнет баском...
Можно снова долго ехать
в ожидании таком, —
два часа проехать кряду,
принимая до конца
сердцем видимую правду,
обогревшую сердца.

...В жизни, трудной, как дорога,
к зимним рейсам не готов,
я и сам страдаю много
от душевных холодов.
Оттого, что сам не знаю,
у какого же огня
любушка моя родная
дожидается меня.
Год за годом, в рейсе дальнем,
так и рвусь я сердцем к ней,
согреваюсь ожиданьем
неминуемых огней.
Пусть мне всюду шепчут люди:
— Не гляди, земляк, вперед,
там — никто тебя не любит,
там — никто тебя не ждет...
Ни за что не веря взгляду,
ослепленному во тьме,
я спокойно в кузов сяду,
сам себе твердя в уме:
«Потеплей прижмись к соседям,
не беда, что путь далек,
скоро, друг, и мы приедем,
есть далекий огонек!»
Ответить



ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:18:35 | Сообщение № 6
admin
Репутация: 729
Награды: 116
В школе

Сборник «Стихи разных лет»


Приветлив светлый старый дом,
Резьбой узорной блещут окна.
И у крылечка под дождем
Ветвистые березы мокнут.
Любовно выгнулось крыльцо,
Склонившись ласково на колья,
Он так уютен на лицо —
Дом под названьем милым — «школа».
Встречает тихим скрипом дверь,
Как прежде матерински, крепко
встречала школьником, — теперь
Вхожу я взрослым человеком.
Знакомый узкий коридор.
И скрип знакомой половицы,
По-новому лаская взор,
Сплелися на стене в узор
Колосья дымчатой пшеницы.
О радость, радость, не остыть
И не завянуть в доме светлом,
Внутри угодливо приветном,
Снаружи ласково простом.
Здесь грусти всякий взмах затих,
Любовно каждый шаг взлелеян.
В венке колосьев золотых
На класс с улыбкой смотрит Ленин.
И, подходя к доске учкома,
Издалека увидишь сам —
Весь урожай приемом новым
Исчислен в группе диаграмм.

1928
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:19:03 | Сообщение № 7
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Весна

Сборник «Соловьиная пора»


Всю ту зимушку седую,
как я жил, не знаю сам,
и горюя и бедуя
по особенным глазам.
Как два раза на неделе
по снегам хотел пойти,
как суровые метели
заметали все пути...
Как пришел я в полночь мая,
соблюдая тишину,
задыхаясь, замирая,
к соловьевскому окну —
про любовь свою сказать,
Александру в жены звать.
Александра Соловьева,
ты забыла ли давно,
двадцать пять минут второго,
неизвестный стук в окно?
Вышла в сени по ковру,
улыбнулась не к добру,
вышла с талыми глазами,
вся в истоме, вся в жару.
Будто пчелы с вешних сот
на лице сбирали мед,
да ослепли медоноски,
всю изжалили впотьмах, —
две медовые полоски
прикипели на губах.
Кудри сбиты и развиты,
пали замертво к плечам,
плечи белые повиты
в крылья черного плаща.
Плащ до самого следа,
сверху звезды в два ряда,
плащ тяжелый, вороненый,
весь зеркальный, как вода.
Перелетные зарницы
на волнах его горят,
самолеты на петлицах
к небу медленно летят...
И ударил с неба гром,
улыбнулся я с трудом:
— Вот, — сказал я, — здравствуй, что ли,
я стучался под окном.
Объясни мне, сделай милость,
если дома ты одна,
в чью одежду нарядилась,
от кого пьяным-пьяна?..
Покраснела Александра,
погасила в сенях свет.
И сказала Александра:
— Александры дома нет!..
Александра Соловьева,
как бежал я до огня
от холодного, ночного
соловьевского окна!
Над землею птичьи стаи,
птичьи свадьбы засвистали.
Я шатаясь шел вперед
от калиток до ворот.
И лежала в реках мая,
палисады окрыля,
в тайных криках, как немая,
оперенная земля,
вся — в непряденом шелку,
вся — в березовом соку.

1935-1936
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:19:23 | Сообщение № 8
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Вечный пламень

Сборник «Стихи разных лет»


Индустрия — вечный мой город,
я сам — твой строитель и брат,
твоим деревенским Егором
был словно б столетье назад.

Я сам, будто в давнее время,
намучившись, как ученик,
премудрость металлотворенья
твоим подмастерьем постиг.

Мы оба историей стали,
хотя и не равен наш век:
ты — мир из бетона и стали,
я — мастер твой, но человек.

По праву всего поколенья,
что было твоим целиком,
я стал твоим слухом, и зреньем,
и верным твоим языком.

Мы, люди, не смертны у горнов,
ни старость, ни немочь — не в счет,
в тот час, когда змеем покорным
стихия металла течет.

Здесь всяк по душевному праву
к железному долгу привык...
И вечного пламени плавок
нельзя погасить ни на миг.

1967
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:20:09 | Сообщение № 9
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Возвращение на Коксохимкомбинат

Сборник «Вторая родина»


Срывает вагонные речи
густой паровозный гудок,
когда загрохочут навстречу
составы с магнитной рудой.
Скорее, скорее, скорее...
Сжимаются шпалы скрипя,
и темь незаметно стареет
по троицким тихим степям.

Киргизская ночь до рассвета...
И вслух я подумать не прочь:
— Товарищ! Заполним беседой
большую дорожную ночь...

О будущем городе стали,
рождающем славу и труд,
я тоже раздумье поставил
на легкий конвейер минут.

Вот память задорно выводит
парнишку околиц да изб,
принесшего стройке завода
за деньги старанья свои.

Декады гремят неустанно
в атаках, в гудках, вперебой,
парнишка, крепясь, вырастает
в героя высоких работ.
Ты слышишь: сквозь ночи, сквозь грохот
строительным взметом высот
моя молодая эпоха
героику будней несет.

За берегом медленной ночи
строительство выйду встречать.
И город гудком прогрохочет
приветный двенадцатый час.

И вновь за разлуку расплатой
вольются в старанья сполна
бетон коксохимкомбината,
распутица рельс и канав.

1932
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:20:32 | Сообщение № 10
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Всю неоглядную Россию...

Сборник «Красное солнышко»


Всю неоглядную Россию
наследуем, как отчий дом,
мы — люди русские, простые,
своим вскормленные трудом.
В тайге, снегами занесенной,
в горах — с глубинною рудой,
мы называли хлеб казенный
своею собственной едой.
У края родины, в безвестье,
живя по-воински — в строю,
мы признавали делом чести
работу черную свою.

И, огрубев без женской ласки,
приладив кайла к поясам,
за жизнь не чувствуя опаски,
шли по горам и по лесам,
насквозь прокуренные дымом,
костры бросая в полумгле,
по этой страшной, нелюдимой,
своей по паспорту земле.
Шли — в скалах тропы пробивали,
шли, молча падая в снегу,
на каждом горном перевале,
на всем полярном берегу.
В мороз работая до пота,
с озноба мучась, как в огне,
мы здесь узнали, что работа
равна отвагою войне.

Мы здесь горбом узнали ныне,
как тяжела святая честь
впервые в северной пустыне
костры походные развесть;
за всю нужду, за все печали,
за крепость стуж и вечный снег
пусть раз проклясть ее вначале,
чтоб полюбить на целый век;
и по привычке, как героям,
когда понадобится впредь,
за всё, что мы на ней построим,
в смертельной битве умереть.

...А ты — вдали, за синим морем,
грустя впервые на веку,
не посчитай жестоким горем
святую женскую тоску.
Мои пути, костры, палатки
издалека — увидя вблизь,
учись терпению солдатки —
как наши матери звались, —
тоску достойно пересилив,
разлуки гордо пережив,
когда годами по России
отцы держали рубежи.
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:20:54 | Сообщение № 11
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Граммофон

Сборник «Стихи разных лет»


В вечер, шелком закатным вышитый,
В листвяный тополей перезвон,
На крылечке, в узористом вишенье,
Серебристо гремел граммофон.
Улыбались окошки резные,
Распахнувшись стекольною сталью, —
И в улыбке истомной застыло
Над крылечком — «Изба-читальня».
Собрались все парни и девки,
Старики повалили плетень,
Граммофонной веселой запевкой
Провожать отзвеневший день.
Песня плавала вечером алым,
Целовалась с зарей без конца,
И с напевом приветно-удалым
Расплескалась волною в сердцах.
И до ночки угрюмой и темной
Расцветало крылечко маками —
Под веселый напев граммофонный
Хохотали, плясали и плакали.

1928
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:21:18 | Сообщение № 12
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Две песни о Магнит-горе

Сборник «Стихи разных лет»


1

Невидимый, невредимый,
силу тайную хранит
в сердце родины таимый
удивительный магнит.
Мне на свете нет покоя,
нет удачи, нет добра —
неотступною тоскою
извела Магнит-гора.
Дальним ветром, тихим зовом
всё манит меня к себе,
будто сына дорогого,
непокорного судьбе.
Я не раз бывал измучен,
падал замертво в мороз,
на костре горел горючем,
не пролив и капли слез.
Но припомню город горный,
весь в огнях в вечерний час, —
хлынут с радости и с горя
слезы теплые из глаз.
Я увижу, как по тропам
росным утром на заре
самым юным рудокопом
я пришел к Магнит-горе.
И, взрывая камень вечный,
день и ночь в земной грозе,
верных верностью сердечной
больше ста имел друзей.
Жил довольный хлебом черным,
в праздник чай кирпичный пил,
вместо доброй и покорной,
непокорную любил.
И желанной, нелюбимый,
пел я, строя город мой,
каждым камушком родимый,
каждой гайкою родной.

2

Если я умру без слова,
люди, будьте так добры,
отвезите гроб тесовый
до высот Магнит-горы.
Под утесом положите
и поставьте столб с доской:
«Похоронен старый житель
и строитель заводской».
Дождь польет могилу летом,
и на политом бугре
загорится горицветом
несгораемый багрец.
И воротятся живые,
старой дружбой мне верны,
сталевары, горновые —
бомбардирами с войны.

Над могильником багровым
снимут шапки в тишине,
задушевным тихим словом,
как живому, скажут мне:
— Спи, товарищ, ты недаром
ел на свете пироги,
нашей сталью в громе яром
насмерть скошены враги!..
И пойдут друзья спокойно
плавить горную руду,
как всегда — готовы к войнам,
к жизни, славе и труду.
Над моим усталым сердцем
пусть же, здравствуя, живет
всю планету громовержцем
потрясающий завод.
Как сердца стучат машины,
сплав бушует огневой,
и да будут нерушимы
основания его.
Ибо в годы сотворенья
я вложил в них долей тонн —
камень личного граненья,
вечной крепости бетон.

1942
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:25:12 | Сообщение № 13
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Девушка

Сборник «Открытие мира»


По гудкам поднимаются руки
на прощанье под первой звездой...
Так за гордые годы разлуки
улетело семьсот поездов.

На последний приду пассажиром
и по взлету второго звонка
распечатаю пачку «Памира»,
закурю и взгляну на закат.

Через версты и станции странствий,
далеко в деревенском дому
я скажу: — Незабытая, здравствуй!..
Бровью дрогну и шапку сниму.

Не спрошу даже, рада ль, не рада,
как жила, как страдала тоской,
оглянусь и спокойно присяду,
смелый, каменный, весь городской.

Расскажу, как отдал я без горя
жар лихой холостяцкой поры
за Турксиб, за Аральское море,
за высоты Магнитной горы,
брал знамена своими руками,
и под ними ходили друзья
в города перекладывать камни,
льды ломая и грозам грозя.

Только скажешь: — Орленок мой! Сильный!
Прилетел ты, не опоздал,
я сама по тебе не грустила,
поджидала, как ждут поезда.

И напомнишь, немного робея,
что, пожалуй, за тысячу дней
были наши глаза голубее,
а густые ресницы темней...

Хорошо! По вчерашнему следу
всходит солнце и время летит.
И куда ни пойду, ни поеду,
горный город встает на пути.

1934
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:26:38 | Сообщение № 14
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Дополнение к анкете

Сборник «Вторая родина»


...и заявлению
о вступлении в ряды ВЛКСМ

Когда зачитают анкету до края,
я встану спокойно у всех на виду,
ничем не хвалясь, ничего не скрывая,
по-честному речь о себе поведу.
Моя биография вписана просто —
в листочек анкеты, в четыре угла,
но я расскажу про такие вопросы,
которых анкета учесть не могла.
О годе рожденья вопрос чуть заметен,
а он поднимает из сердца слова...
Какое рожденье отметить в анкете,
когда на веку их случается два...

Это было еще в тридцатом.
Поутру, покинув вокзал,
парнем серым и простоватым
я впервые в артель попал.
Взял старшой меня, не торгуясь
(сам-то кругленький, будто еж),
и в работу запряг такую,
что не охнешь и не вздохнешь.

Знал я мало, умел немного.
Если ж спросишь о чем таком,
он тебе отвечает строго,
будто по уху — матюком.
Так трудился — неделю, месяц,
может, с толком, а может, в брак,
позабыл, как поются песни,
научился курить табак.
Но за месяц кассир угрюмый
мне «два ста» рублей отсчитал...
Понимаете, эта сумма
для моих земляков — мечта!

...Только раз, после вьюжной смены,
я на митинг вхожу в тепляк,
вижу — наш-то старшой со сцены,
как оратор, толкует так:
мол, расценки, сказать по правде,
обирают рабочий люд,
дескать, здесь нам бумажки платят,
а в Кузнецке и спирт дают.
Мы, мол, тоже не прочь погреться
да податься в Сибирь отсель,
дескать, я говорю от сердца,
за свою говорю артель...
Тут и кончились разом прятки, —
при народе светлейшим днем,
целых пять земляков из Вятки
мироеда признали в нем.
В шуме, криках, вскипевших штормом,
взявших оборотня в оборот,
ярость бешено сжала горло
и рванула меня вперед.
...Видел я только эту харю,
оболгавшую всю артель.
Может, я по ней не ударил,
только помню, что бил, как в цель...

Об этом я вспомнил совсем не напрасно,
я знаю, как ярость за сердце берет.
А это ж — та самая ненависть класса,
с которым дышу я и строю завод.
Я знаю завод с котлована, с палатки,
с чуть видимой дымки над каждой трубой,
здесь каждый участок рабочей площадки
сроднился с моей невеликой судьбой.
За мною немало тореных дорожек,
я волей не беден и силой богат,
а в душу как гляну суровей и строже —
не чую покоя и славе не рад.
Живу как живется, пою без разбора,
дружу с кем попало и бью невпопад
и даже к победам, горя от задора,
иду, останавливаясь, наугад.
Завод в котлованах — под бурями начат,
в работе растет он железным, в борьбе...
И это, пожалуй, всё то же и значит,
что я говорю вам сейчас — о себе.
Я верности вечной не выучен клясться,
не скажешь словами, как сердце поет.
Я вижу — вы юность железного класса,
с которой отныне пойду я вперед.

1932
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:27:14 | Сообщение № 15
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Дувушки-подружки

Сборник «Девушки-подружки»


1

Нету брода в синем море,
на груди не переплыть,
нету горя горше горя —
гармониста любить.

Я ходила, я устала
на работе заводской,
сердце биться перестало,
сердце требует покой.

До рассвета за стеной
льется дождик проливной.
Выйдешь в двери — схватит дрожь,
полквартала не пройдешь.

А в тринадцатом квартале,
через пять больших ворот,
в громком доме, в светлом зале
ходит белый хоровод.

В белом круге без печали
гармонист один сидит,
он гармонику качает
на крутой своей груди.

Я надела платье белое,
напудрила лицо,
шубу зимнюю надела,
тихо вышла на крыльцо.

Я иду — куда, не вижу,
задыхаюсь, а иду,
я гармошку ненавижу,
насылаю ей беду:
— Частый дождик, выбей стекла
у любимого в дому,
чтоб гармоника размокла —
по веленью моему,

чтобы лак сошел навеки
и рассыпались лады...
По проулкам льются реки,
стынут ноги от воды.

А вошла я в зал едва,
закружилась голова.
Как зазвякали звоночки,
как ударили басы,
по минутке, по часочку,
позабыла про часы,
про заботу, про усталость,
про размытые пути...
Я до трех часов плясала,
целовалась до пяти.

Ветер будит город свистом,
не видать из туч зарю,
на прощанье гармонисту
откровенно говорю:
— Драгоценный мой орленок,
песня — крылья всех орлов,
пуще карточек дареных
и серебряных часов,
пуще денег, пуще дома,
пуще писем дорогих,
пуще сердца молодого
ты гармошку береги!..

2

Два крыла у белой птицы,
птицей быть хотела я —
хорошо тебе любиться,
лебедиха белая!
За горами белый лебедь —
через горные хребты
полетите в чистом небе
либо лебедь, либо ты.
Только жалко, я не птица,
а не птице нелегко —
одинокой не сидится,
и любимый далеко.
До него дойдешь не скоро —
каждый путь по три версты,
через весь широкий город,
через реки и мосты.
Я одна сижу в печали
и гадаю день-деньской:
кабы стала я начальник
самый главный городской,
я пришла бы в горсовет —
никаких задержек нет:
— Дайте стекол, дайте лесу,
кирпича в бордовый цвет!..
Перед дверью, под окошком,
я построила бы дом
с белокаменной дорожкой,
с палисадником кругом.
Я поставила бы в спальне
сторублевую кровать,
я прибила б к окнам ставни,
чтобы на ночь закрывать.
На часочек отложила
неотложные дела,
на серебряной машине
дорогого привезла.
Я вошла бы с важной речью,
чтобы слушал он один:
— Я дарю Вам дом навечно,
драгоценный гражданин.
Запрещаю потаенно
в этих комнатах глухих
целовать глаза девчонок,
кроме ясных глаз моих.
Получайте и живите,
хоть до ста дремучих лет,
в день два раза заходите
в мой домашний кабинет,
чтобы справиться в начале
и в конце большого дня,
нет ли горя и печали
в тихом сердце у меня.

3

Над окном сова летала,
загорались светляки...
Я гнала слезу усталым
взмахом трепетной руки.
Как заснуть от горькой муки,
остудить глаза свои
от полуночной разлуки,
от неслыханной любви?
Я судила, я гадала,
под окном своим страдала
по родному, дорогому —
незаметно, невзначай
подошла к чужому дому,
с горя в двери застучав.
Вышел ласковый в тревоге,
вышел в радости — родной,
тот, что нынче при дороге
называл меня женой.
Говорю: — Воды искала,
обыскала весь свой дом...
Дай с водою два бокала
и один бокал со льдом...
Молча воду он несет,
вся минута — словно год.
И велело сразу сердце,
через робость, через стыд,
от воды — губам согреться,
от слезы — глазам остыть.
Говорю: — Сама не знаю,
отчего стою с тобой,
вся — озябшая, больная,
обними меня, укрой.
Подведи меня к постели,
дай мне хину, если есть.
Чтобы стекла не блестели,
окна темным занавесь...
Я заснула сном усталым,
золотым, залетным сном
на груди его. Светало.
И во сне сова летала
над моим родным окном...

4

Спят сады, а мне не спится.
Мне до света не уснуть.
Тяжелей травы — ресницы,
тяжелее камня — грудь.
Выйду в сад-палисад,
тополя во сне стоят.
Выйду, сяду, позорю
на березовой скамье,
позорюю, погорюю,
что не ходишь ты ко мне.
Ходишь дальний мимо окон,
по дорожке из лучей,
синеглазый и высокий,
и не мой, и ничей.
Я окно в дому открою,
всё гляжу и не дышу,
познакомиться со мною
тихим шепотом прошу.
Про тебя везде гадаю,
по садам брожу одна,
против воли забываю
у подружек имена.
До чего же ты довел,
незнакомый новосел!..
Это кто же, мне на горе,
в город наш тебя привез:
самолет ли через горы,
через реки ль паровоз?
Лучше жил бы ты подале,
лучше к нам бы никогда
самолеты не летали,
не ходили поезда.
Лучше я бы в мире целом
не слыхала про тебя.
Всё бы пела, всё бы пела,
не страдая, не скорбя.
Дорогим своим знакомым
говорила б наяву:
— В этот вечер беспокойный
я спокойная живу.
Не сижу у светлых окон,
до утра ночами сплю,
синеглазых и высоких
отчего-то не люблю...

5

Золотой, неповторимый,
словно тополь, весь прямой,
и желанный, и любимый,
без конца и края мой,
ясным летом поутру,
встал на каменном яру...
Птица чайка, привечая,
легкий голос подает,
волны светлые качают
отражение твое.

Над моим ты встанешь сердцем,
ивы кланяются мне,
ты в моем глубоком сердце
словно в утренней волне.

Я тогда тебя забуду,
покоренная, когда
сквозь железную запруду
хлынет синяя вода.

Когда станут облаками
все березы над тобой,
когда вырастет на камне
колокольчик голубой.

Когда в месяце июне
остановит речку лед,
когда ночью в полнолунье
солнце на небе взойдет.

И польется из колодца
меду желтого струя.
Когда сердце не забьется
и остынет грудь моя.

От неслыханной разлуки
припадут к земле цветы,
понесут меня подруги
бездыханной, — когда ты

как в бреду пойдешь за ними,
с горя слова не сказав...
Сестры шапку с тебя снимут,
ветер высушит глаза.

1936
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:35:40 | Сообщение № 16
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Если долго нет известий...

Сборник «Стихи разных лет»


Если долго нет известий,
дни, недели и года,
самым сердцем с жизнью вместе
береги меня всегда.

Если, вспомнив между прочим,
люди спросят обо мне,
поспокойней, покороче
ты скажи им: — На войне...

Если пища станет горькой,
день тоскливей, ночь грустней,
на минутку перед зорькой
ты встречай меня во сне.

Если бой тебе приснится,
бой кровавый, смертный бой,
разомкни скорей ресницы
и припомни голос мой.

Если в праздник на пирушке
посоветуют: — Забудь...
Ты не трогай с пивом кружки,
песни пой и трезвой будь.

Если вьюга-непогода
в ночь завьется до утра, —
пособи мне мимоходом
обогреться у костра.

Если голод ты знавала —
пожелай мне в час еды
долгожданного привала,
хлеба, соли и воды.

Если гром сосну расколет,
дождь затопит все пути,-
повели мне в чистом поле
куст калиновый найти.

Если я паду в дороге, —
я почувствую в крови
все заботы и тревоги,
и желания твои.

Пересиливая муку
в полудреме и в бреду,
положу на сердце руку,
тихо встану и пойду.

1947-1949
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:36:08 | Сообщение № 17
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Звезды падают дождем

Сборник «Открытие мира»


Где ты шел, сибирский леший,
через мир и через гром
по дороженькам нездешним
с колдованным топором?
Ждал тебя я год и месяц
в наши горные края
и поверил: спета песня
соколиная твоя.
Вечер был. Сверкали звезды.
И стоял товарищ мой
чернобровый, грандиозный,
бородатый и прямой.
Он сказал: — Под небом синим
шел любою стороной,
нету города в России,
не отстроенного мной.
Он сказал: — А в смысле песни
разговором не забавь,
в небе звездочкой чудесной
обозначена судьба.
...Ночь налево, ночь направо,
больше нечего сказать —
триста звезд глядело прямо
в наши звездные глаза,
и одна с зеленым цветом, —
будто цветик полевой,
по неведомой примете
знала друга моего.

Год мы вместе ели, пили,
а вокруг Магнит-горы
день и ночь на всех стропилах
пели наши топоры.
Шла зима глубоким снегом,
мы несли бессменный пост,
темной ночью пали с неба
три куста зеленых звезд.
Мой товарищ ахнул с горя,
в небо глянул и застыл:
на высоком синь-просторе
не нашел своей звезды.
Скинул шапку, вытер слезы,
свету белому не рад,
на земле знобят морозы,
чтобы легче помирать.
Чтобы ввек помина злого
не осталось за душой,
поклонился нам без слова,
распрощался и ушел.

Безо всякой канители,
тихо, смирно той зимой
всю неделю на постели
помирал товарищ мой.
Койка жестка, что подметка,
скукой выпито лицо,
мир бедней на четверть водки,
на полпуда огурцов.

...По Руси и по России
напролет и наугад
смерть ходила, смерть косила
тыщу лет тому назад...
Встал старик сухой и грозный,
непокорный, как гроза,
изругал святые звезды
за прекрасные глаза.
И во всей бывалой силе
изрекает в те поры:
— Нонче небо отменили,
володеют топоры.
...Снова звоном, снова хрустом
загулял у наших гор
гордость парней Златоуста,
сердцем кованный топор.

В перепалку, в перестрелку
как ударили в леса,
компасы рванули стрелки,
перепутав полюса.
Над ночным долинным юром
как взгремели топоры,
показали реомюры
тридцать градусов жары.
Под огнем в четыре солнца
стены города кладем.
Неба нет, земля трясется,
звезды падают дождем.

1934
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:36:36 | Сообщение № 18
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Земляки

Сборник «Стихи разных лет»


Бродит медленно над нами
в стрелах радуг и лучей
аметистовое пламя
долгих северных ночей.
В разговоре ночь короче,
и, с ночлегом не спеша,
греем душу до полночи
разговором по душам.

— А в Орле, чай, солнце светит...
— А в Свердловске огоньки...
— Значит, ты, земляк, с Исети?
— Значит, так.
— А я с Оки...

Молча время подсчитали...
Получилось в аккурат:
за Окой светлели дали,
над Уралом гас закат.
И, дохнув из всех отдушин,
жар в печурке заиграл...

— Тут, земляк, чуток похуже...
— Не Орел...
— И не Урал...
— День и ночь мороз по коже,
вроде нет конца зимы.
— Словом, тут не каждый может...
— Кроме нас...
— Так это ж мы!

.........

Слышно: с жару хрустнут трубы,
льдинка звякнет на окне.
Тишина...
— А вот к чему бы:
снится мне моя во сне,
а к чему? К какому счастью?
То ли к доброму письму,
то ли к долгому ненастью,
то ли вовсе ни к чему?
— Что к чему, никто не скажет.
Мне, земляк, который год
ни к чему одна и та же
в снах проходу не дает.

.........

— Нам больших наград не надо —
ведь, по правде говоря,
наивысшая награда —
знать, что ты живешь не зря,
что и ты других не хуже, —
чай, не всякий был готов
каждый день на здешней стуже
проливать по семь потов.
Всю тайгу обжить навечно,
все долины мертвых рек
разве мог бы несердечный,
нерадивый человек?
Мог такой согреть руками
замороженный веками
самый край своей земли?
— Нет, не мог!
— А мы смогли.

.........

Снова в печку дров подкинут
и поют два земляка
для зачина про калину,
а потом про Ермака.

.........

...И летят снега во мгле
и над морем-океаном
и в Свердловске,
и в Орле.

* * *

В дальнем детстве, в немыслимой сказке,
на часок отрываясь от книг,
разглядел я, дивясь по-хозяйски,
незастроенный свой материк.
И пришлась мне работа по силе,
и наполнилась честью душа,
и не мог я жалеть для России
ни покоя, ни рук, ни гроша.

Будто в горе проверив, как друга,
были мне, словно брату, верны —
зимогоры с Полярного круга,
садоводы с полей Ферганы.

Будто был я прямой и упрямый,
и пыталось ворье, как зверье,
извести не свинцом, так отравой
беспокойное сердце мое.
Будто я умирал и не умер,
голодал, обжигался и дрог.
Будто стал я грубей и угрюмей,
но забыть на минутку не мог
своего незабудного края,
где за все мои странствия зла
горожанка, меня вспоминая,
ни за что непутевым звала...

...Всё сбылось, что задумалось в детстве.
Если я свою жизнь перечту,
ровным счетом желаний и бедствий
повторю золотую мечту.

Позабыв невозможные сказки
и годами не трогая книг,
вправду я обошел по-хозяйски
незастроенный свой материк.

Вправду вырос и стал я солдатом,
но заместо ружья на ремне
были только топор да лопата
непременным оружьем при мне.

Вправду был я прямым, но нестрашным
и, жулью не прощая обид,
не сдаваясь в бою рукопашном,
крепче всех не единожды бит.
И, по чести проверив как друга,
утирая ладонями пот,
шли со мной до Полярного круга
люди самых суровых работ.

Вправду я умирал и не умер,
голодал, задыхался и дрог.
Вправду стал и грубей и угрюмей,
но забыть на минутку не мог
своего незабудного края,
где, старея у старых ворот,
горожанка, меня поджидая,
до сих пор непутевым зовет.

И теперь, пересилив невзгоды,
как хочу я, хотя бы на миг,
не стыдясь за прожитые годы,
к ней прийти и сказать напрямик:

— Если вы не забыли — любите
без упреков, без слез, без причуд...
За таких непутевых да битых —
двух путевых, небитых дают!

1947-1949
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:36:58 | Сообщение № 19
admin
Репутация: 729
Награды: 116
Зима

Сборник «Стихи разных лет»


Отзвенели веселые песни
На зеленом просторном лугу.
По сугробам, залегшим, как плесень,
Раскружился метельный разгул.

О, зима! Ты спускаешься наземь
Непреклонна, буйна и легка...
Над землей, одичалой от грязи,
Ты свои расстилаешь снега.

Еще нежны снежинки, как звезды,
Еще смутны и хрупки, как грусть,
Но свинцовые тучи и воздух
Заучили метель наизусть.

Хороши огневые закаты
В снеговом изумрудном огне,
Когда сумерки сгустком мохнатым
Загудят на уснувшей земле.

1928
Ответить
ingvarr
(65535) Вне сайта
Дата: 25.07.2017, 00:37:25 | Сообщение № 20
admin
Репутация: 729
Награды: 116
История орла, скалы и речки

Сборник «Открытие мира»


Мальчишкой озорным, десятилетним,
срываясь — грудь я расшибал в горах...
Так понял я, что есть, как боль на свете,
печаль и кровь, бессилие и страх.

Над горным краем затворяла тучи
и молнии калила добела
зубчатой гранью, кручею падучей
суровая орлиная скала.

Ни зверьих нор, ни пепла, ни ступеней,
во все века бесплоден черный склон.
И вырубили орды поколений
на лбу ее проклятия времен.

Тогда скалу хотел я сжечь глазами,
бил камнями, ругая и кляня.
Гранит молчал, за ненависть и зависть
отщелкивая камни на меня.

Стояли горы. Жгло неодолимо.
Летели птицы с севера на юг.
И, с неба петлей падая в долину,
орел смотрел на голову мою.

Горячий, кривоносый, черно-рыжий,
он резал мир до моего плеча,
жильцом взлетел на каменные крыши,
крылами надо мною хохоча.

Я думал — камень хищника догонит,
дрожали руки, сердце жгло в груди...
Я шел к реке, протягивал ладони,
просил глаза и сердце остудить.

Медянкой речка прозвана. По скалам,
по желтым мхам, над ржавою рудой
она шипела, падала, плясала,
в лицо плевала медною водой.

...Как лихоманку, перенес я детство,
за годы боль и страх переборол,
И перешли навеки мне в наследство
скала, река и рыжий мой орел.

В ту пору небо рдело не сгорая,
рос город в зорях, в грохоте, в дыму,
прогнав орла из каменного края
как будто по веленью моему.

Строители! Удар, так без отдачи,
под солнцем — жарко, жарко — при луне.
Я был сто тысяч первым, а удача —
дождем летела в руки и ко мне.

Мне говорят: дворцам гранита мало...
Вот — перфоратор, шнур и десять дней.
В какую полночь — горстью аммонала
скалу орлов я вырвал до корней?

Я ладил скрепы каменной плотине,
работу принимая, словно бой,
и забурлила речка по долине
рекою полноводной голубой.

И за пять лет — ни много и ни мало —
за сердце, за работу и за гром
ты, Родина, мне руки подымала,
одаривала словом и добром.

Вот только я орла не вижу снова...
И если вы найдете клок крыла,
до ржави черно-рыжего, сухого,-
скажите мне, родные, про орла.

Я подожду. На север — облаками
летит гроза, осеребрив траву.
Так и живу я в городе из камня
и до ста лет, пожалуй, доживу.

1934
Ответить
Форум » Досуг » Стихи » Борис Ручьёв
Страница 1 из 3123»
Поиск:



             Рейтинг@Mail.ru   HotLog